***
мы шли и шили к телам божеств
один на всех карман для вечности, придущей невпопад.
мы шли в ответ на океанский жест
и возвращали разноцветные драже
остановившихся сердец в окаменевший сад.
они сбиваются в морщинистый клубок из волн
поближе к полупустому трону
***
лишь приоткрытые веки от детских воображений.
волны перелистываются между молитвами и облегчением
и пахнут типографской краской по пути домой.
через заплатки-облака искусно сшиты небо и небось.
как хорошо, растаявшая пена навсегда в руках —
причуда, не противящаяся никогда.
и насыщающая новые места
неразбиваемыми зеркалами в битых зеркалах.
***
покидая город художников, вьется нить,
из права и лева выдавливает безделушки —
прилипшее к щепоткам тесто из несовместимых злаков
и прикарманенные небеса.
кажется всё ясней, что всегда привирает готовая мысль,
что надо бы заново медленно взращивать этот сад,
чтобы, как черный воздушный змей, всего-то подчеркивал пустоту,
ни разу не зазубренный, но витающий наизусть.
так же ясно, что все выметается, кроме хрустящего риса, застрявшего между двумя
воспаленными временами,
покорными только художнику и дитю.
на деньгах, как бы диких садах, за ушами
морщиной пришито по еле живому цветку
***
как можно быстрее возлюбленная конечность всего
с ничейной остротою мысли (ожерельем из широких зрачков)
растворены в воде, умывавшей кочевническое лицо.
счастливы прозябать в заложниках у приблизительных слов,
счастливы в оставленных местах, затопленных зыбучим волшебством
дома, в котором ты никогда не бывал,
но вот же он — дом.
***
в кругах на воде не упомянуто ни ветерка,
но последыши вопля порослью на поддоне,
надвигающийся шорох сталкивающихся черепах
и всадников, спадающих в свои же ножны.
нити, замыкающие тропы — донные морщины скомковались.
на каждой — проспанная война.
не головы ли всадников полопались, а пузыри глазной эмали?
и непосредственная рябь закруглена.