***
эй ты, девка на кладбище,
что ты знаешь о моей матери?
кому ты молишься?
ради кого делишь постель с дьяволом?
стой так, мне нравится,
как греет солнце, выглядывающее
из трещин твоего лица
—
Мы называем святыми тех, под кем горят
города.
Тех, чей позвоночник — розарий
Розарий без светлых тайн.
Потому что нововведения отторгаются
организмом.
Я себя отвела на шунтирование
коронарных артерий.
Если чтобы тебе молиться
нужна перестройка сердца,
я заставлю кровь искать обходные пути.
Разбить фарфоровое лицо,
стать прихожанкой твоего храма.
Я буду мозаикой Гауди, невестой
Чайковского
и женой Чингисхана.
Лишь бы в твою руку вложить
догорающий факел
И в ведро нацедить то,
из чего состою на восемьдесят
процентов.
Возьми до последней капли.
Если я молюсь из страха
перед седьмым кругом ада
или перед десятым ударом —
Сожги меня там, заставь вылакать
содержимое чаши.
В аптечке есть регидрон,
купленный на мое первое расставание.
Но на годовщину
я обойду каждую
из ста пятидесяти могил
твоего некрополя
и поцелую зашитым нитками ртом.
—
ты полюбила трещины.
тело, разрушенное до основания,
путающее насилие с объятием,
ради молитвы женщине,
которая..
всё-таки,
что ты знаешь о моей матери?
Небесное
тело
Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь
рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над
тобой.
Бытие,
глава 3, стих 16
я ей сказала, что когда пишешь, надо быть голой
правда в том, что я ни перед кем не была голой. я моюсь с закрытыми глазами.
запрокидывая голову. продолжая струю воды своим кадыком и ключицами.
— ты никогда не будешь женщиной полностью
— я могу усыновить ребенка
— но это не то же самое
— именно. он никогда не будет частью
моего тела
а н о р е к с и я. это дар. новый рай. второй рим. когда буквы в этой
последовательности врезались в медкарту — я выдохнула. они пугали тем, что не
смогу стать матерью. но это означало лишь то, что мое тело не сможет стать
сосудом. они считают, что это одно и то же.
какой бы я была матерью (какой буду) с сигаретой и татуировками, мамой
бизнесвумен рокершей, одержимой и охраняющей границы свободы, по пути стирая их
ластиком-жвачкой. будет ли моя дочь искать матерей в других женщинах, как я
делаю. мне расскажет о первых отношениях или ей — самостоятельно нареченной
навеки коронованной мне на ревность или ее отсутствие. привилегии искусственной
матери. но если дочь ищет её рýки, её благословение и её
наказание — кто из нас двух помечен как «мать настоящая»
когда тебе мажут черными линиями по телу, дрелью выгравировывают буквы — это
похоже на лезвие. орнамент боли в попытке проверить, если ли там что-то еще.
больше ли ты, чем кости, венозные нитки, коричневатая загустевшая кровь. а
может быть она синяя. просто к этому не готов проверяющий
наверное, девочкам с синдромом бога нельзя иметь детей
по ночам в моей голове рыдают младенцы
их рёв рвет мою кожу, натягивает гланды, карабкается, лезет через горло
заткнитесь замолчите мне страшно
мне страшно
это же мое горло, не ваше
мальчик из клуба сказал, что хочет быть доктором айболитом, хочет большой дом с
кабинетом, диваном, женой и ребенком, тумбочкой и ковром.
в его руке остался мой черный волос
я не буду женой
женой доктора айболита,
женой элджея,
женой нейта джейкобса,
женой че гевары.
мне бы только уснуть
на коленках *******
модель обладания — насекомое, запутавшееся
внутри собственных патриархальных координат.
освободите этого паучка,
он заебался продолжать ваше тело
детьми, вылезающими из живота и вагины
от отца передаривать чьему-то сыну
переплавлять в трофей для победителя троянской войны
оставьте её, оболочку с созвездиями,
расписанную синей ручкой (природной),
поверху — моей учительской красной
сосуд с кудрявыми волосами,
лопающимися волдырями из которых
прорастает мое черное жало
это ящик Пандоры
ОТСТАНЬТЕ Я НЕ
я не открывала
и другим
не дам.
умножь меня всю
целиком на два,
но ребенок не будет частью
ребра
семени
матки
тебя
меня
нарциссичной королевы
обезглавленного короля
La virgen roja
До того, как откололось плечо
от моей человеческой статуи, было
что-то еще.
Кусок мяса с Его подошвы, который я трахнула,
чтобы стать твоим безликим создателем.
Матерью первой свободной женщины,
голоса политической партии,
гения нашего времени, вечной
девственницы, не откусившей яблока.
Я наполнила твою черепную коробку, всё
было выверенным механизмом.
Трубкой, которую вставляют в трахею.
Туннелем капельницы, качающим боль по венозным канатам.
Я могу затянуть их потуже.
В этом доме все ножницы спрятаны для
сохранности стенок
моего божественного сосуда.
Мраморного тела, которое каждый вечер купаю в ванной из молочных желез.
Целую каждую родинку, мной нарисованную
(в лоне между верхними позвонками, под
костяшкой безымянного пальца).
Лечу языком порезы лживо случайные.
Твое вранье мне обходится осколком на
кафеле,
уродливой дыркой на поле груди.
Un, deux, trois
Un, deux, trois
Семь лет назад я научила не наступать
на пятки
во время ритуального вечернего вальса.
Две женщины в черном повторяют круги
охрипшего диска.
Фрейд между ног, Ницше в сердце, Маркс
в мыслях.
Разглядывая в зеркальце клитор ты
должна помнить, что он означает.
Нам не нужен никто.
Ни случайно, ни как симптом
человеческой слабости.
На статуи смотрят, молятся,
восхищаются.
Их не касаются, не оставляют горячие
масляные отпечатки.
Следы, что кто-то здесь был, кроме
меня.
Все читают сигнал — глубокие полумесяцы
на сухой шее,
незажившие пещеры, в которых тебе не
укрыться,
Когда я вдавливаю голову в стену.
Она мажется по обоям,
Застывает, как волна межреберной
складки.
Этого хотел твой мальчик?
Статуи не чувствуют оргазмов.
Ради отсутствия чего-то он взял чужое,
Не спрашивая. Не зная, что ты решила
играть
на натянутых сухожилиях матери.
Проглотить его слюни вкуса предательства, смаковать и облизываться, обвить наше
тело паутинами трещин.
Раздробить на пульсации, вытолкнуть из
организма
Ради единоличной победы.
Это то, чего ты хотела.
Быть невидимой и свободной.
Но кем тогда стала бы я?
Виктором Франкенштейном, лопнувшим
гелиевым шариком,
трапециевидным куском резины,
выветренным запахом нефти твоих волос, подушкой, сохраняющей маску лица,
молитвой деве,
единственной, в которую верила, потому
что она была матерью
своего собственного воплощения.
Девочка моя, что же ты сделала.
Что же я
° ° °
Три новые черные родинки навылет,
насквозь, по форме безукоризненно.
В голову, в грудь, между ног, где у
тебя проросла кровавая лилия.
Последний штрих Микеланджело,
продолжение хлопковой линии белой
рубахи и захлопнутых глаз.
Моя боль на зубах скрежещет сахаром,
панихидой и литией.
Выстрелы рекошетят в создателя,
бездвижные сердечные клапаны дочери
стучат в животе матери. Но только
отчасти.
От другой части я слеплю себя заново,
выстрою палки,
наращу тело, мышцы, замажу раскаянием
острые складки.
Дорогой Виктор, пришло время вяжущего
дёсны признания,
Тварь побеждает только в случае
отсутствия матки
На залеченном теле творца.