Вечернее размышление о величии некоей культуры
Никто тебя не приглашал. Если ты жив, ты уже здесь.
Видишь, как тень расходится
с другой тенью, как разбитые беспилотником облака
стягиваются в одно(?) Под чужой завязкой,
подписанной твоим именем, хочешь сразу
поместить эпилог. Плесень расползается чёрными узорами
по стёклам снаружи,
как модифицированный снег. Какой источник плесени пошёл
и взял эту империю?
Никто их не трогал. Никому они не нужны,
как соль не нужна мясу: оно ходит само,
разговаривает. Где ты родился,
откуда ты понаехал, что не понимаешь,
что ты на кладбище? Ты им говоришь:
пол — это спектр, а они:
смерть — это спектр, иди-ка поймай
одно из её значений.
Никто его не навязывал,
он растёт тут из края земли,
скучный сад
культуры, похожей, как они втайне надеются, на могильник,
но, скорее, на застиранный пододеяльник,
смысловая полоса шириной с Эльбу,
скорее, сужайся ещё больше,
чтобы малым сим и в голову не пришло
приближаться к твоим полуразрезанным значкам,
но ведь придёт. Придёт.
Письмо амазонке
как дела, во что превратилась
твоя революция после того,
как твоя любовь обратилась
революцией, если это была любовь?
в пыльный столб покосившегося забора
с надписью «сияние», сделанной
небрежным ученическим почерком; вы-то думали, это будут
кадры экуменического письма
запрещённая акватория
чистые камни под серым песком
ты лежишь, как сорванная с петель дверь
под камнями
был один болтун, он говорил
что все графоманские стихотворенья содержат вопросы
теперь его репутация — один сплошной вопрос
да и к тебе вопросы возникли. куда же делась
ваша удобная призрачная пустыня —
твоя и твоих подруг?
неужели так страшно идти по серому
оно же ведёт к сиянию?
«и вот уж другие дамы захватывают плацдармы»
как писала марта подгурник
которую ты не читала
кто-то спутал революцию с резолюцией
а резолюцию — с постом в девчачьем канале
но в те годы мы все были хороши
и вот уж другая полость позахватывала
другая малость чуть-чуть перекосоёбила
ты смотри, какая дранина
вместо амазонской туники
смотри, какие роскошные католички
вместо аскеток сепаратизма
смотри, какие мутанты
какие предатели
какое движение вместо воображаемого памятника
царице горы, которая, конечно же, вылитая ты
каменная, словно песок, пыльная, словно чистота,
оригинальная, словно цитата
***
Они путают природу поломки и природу взлома,
держат в карманах крошки засахаренных искусств.
Тень ложится на выжитое, тень
так светит, что не видно ключей.
Тень отбрасывает правитель. В другой пустоте
тень могла бы отбросить правителя.
Сами того не желая, они закроют
светом нечтения наши ключи. Не глядя на солнце,
светятся, словно тени.
У нас есть пустотный круг — в шаге от
поломки. Они говорят: пустота ложится,
как плесень на хлеб. Они не сбрасывают слова,
как сухую кожу, их эпос —
сухая кожа в немых узорах, они прохаживаются вокруг
неё с лицами шифровальщиков, не могут расшифровать,
природа ломается, как слюда, как разница между нами.
***
Эти цветы — как пароль для входа
в обитель блаженных, но, кажется мне,
выросшие на земляном воздухе,
эти цветы похожи
на какую-то хуету.
Их, этих людей, знаки
собирают другое событие
из отпечатков на воздухе земляном.
Ты всё ещё хочешь подойти поближе?
На чьей ты речи
строишь прощение, как паразит?
(Строишь почтение как нечтение.)
Тут стала воздухом земля из соседнего рва,
стал каменным твой мираж — столько всего тут лишнего.
Но что-то здесь не так: то ли медленное вещество толпы,
то ли быстрая речь, слишком быстрая,
чтобы на ней построить:
ни одна точка не удержится.
***
Нет, улица земли, здесь не твои радетели.
Не хочу сочетать тебя и долину смертной,
наверное, тени. Твои армии пусты изнутри,
глянешь сквозь стену — а там и не армия вовсе,
чьи корни сквозь тебя, улица земли,
протаскивают ненужность. Ты нашариваешь слова
землёй,
ты назначаешь меня землёй.
Не трогай меня, я вряд ли
свет твоих земляных глаз,
не трогай меня — чума
на все твои корни,
ты прокладываешь их, как рельсы,
в неудобную, как рельсы, страну.
Ты ложишься спать, улица,
там, где надо уворачиваться от позора.
Половина моей химической родины занята твоими
домами из чёрных сечений.
Там, в Польше соседней, пишут «кулаками по небу,
от горизонта до горизонта: не хочу». Твои же дома утратили
горизонт и горизонт.
***
Ненависть, мёртвая, как голова,
ненависть, мёртвая, как слова,
как её не хватало на этой
ступени уничтоженности, в этом звене
цепи́ уничтожения в те дни, когда нам казалось,
что вода пробивает землю насквозь, и на этой земле
не было Арарата.
Ты не так наблюдаешь. Не различить твоим взглядом
оливковый Арарат, лишь кислотная степь
разрастается слева и справа; не так
мы преодолевали двойственность, не те
находили буквы разрезанных знамений, и каждый, кто говорил,
что хочет быть телом без органов, стал органами без тела.
С той стороны земли — каждый, кто говорил.
***
разум будто полая изнутри игла
но разум машины
кажется (им) безопасней
никакого острия, которым
случайно поранишься, тысячи
миров внутри
тусовка, пускай тебе пишет машина
тупой иглой, как тупым ножом
по стеклу твоей мегаломании
говорят, гомер был слепым и не видел
что елена чёрная. говорят, тусовка
смотрит всеми глазами, но вместо метафоры
видит повестку и заслужила
поэта, что, глядя в пустую бочку
думает: там вода
она им напишет, пустая бочка
серебряная бочка фрица лейбера*
уже ищет твой дом, и, пока на другой стороне
чей-то дом ищет бомба, — ни слова
о настигшей тебя комедии
______________
Отсылка к роману американского фантаста Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы» (1961), предвосхитившему AI — «словомельницу» (wordmill), которая пишет книги за людей.
***
Три вещи из ящика милосердия:
часы с укушенной,
с циферблатом, теряющимся в коридоре, вытянутым, как цилиндр,
ничего не показывают, кроме себя;
вещь из глубокого сна, неоформленная,
кажущаяся не того цвета,
чужие режут руки об отсутствие формы
из любопытства;
слои тумана, поддающиеся ножу.