Агарцин
как название для лекарства
горького — горное,
в янтарном стекле
с пластиковой прозрачной
пробкой: монастырь, место
горная дорога вливается в синюю слизистую
изгибаясь как обглоданное баранье
ребро — голые деревья, ржавая листва на склонах
нанизаны на плавящийся под лучами
шампур реки: цвет шашлыка — цвет
свернувшейся крови
твоих волос
и вернувшегося прошлого —
заслоняющей горизонт
горы, волны́
будущее ходит, стуча копытами
пригибая голову под самым небом — ощущение
возвышенности и угла
радость ребёнка, забравшегося на крышу
светлая головка мальчишки
бликующий поплавок
покачивается между волн
материнских голов — моей и его
между гор
наш Арарат
невзорвавшейся боеголовкой
торчит на равнине
заминированной моллюсками, крабами
живыми над мёртвыми
а у нас турнир на кровати — планете
Нексус, облачные подушки
сталкиваются в раскалённом
окне, оглушённые, мы смеёмся
и плачем, немые виной
за оторванность от
глитч голубки, тонущей в голубое
обгоняет моё слабое время
туго идущее вспять, как в воде, как во сне
как успеет его родничковое время —
треснувшее яйцо?
птица летит в окне на кипящий желток
белоснежная над снежно-белыми скатами
мой агарцин — единородный <…>
* *
*
где те дни, которым, казалось, не будет конца?
женщина в чёрном пальто
в конце мокрой аллеи
мне напомнила мать
в другом конце мокрой аллеи
старая сухая катальпа
Марий состарился и мы решили его проводить.
Марию восемьдесят лет. Многие годы
он раскидывал ветви между Фондом Люсьена Пейе
и Греческим Фондом. Сезон за сезоном
он стоял на пути множества поколений студентов,
гуляющих или вышедших на пробежку. Погода и время
сделали его неустойчивым. Его остов
стал ненадёжен, его ветви ежесекундно
угрожают упасть. Но Марий не будет
выкорчеван. Под конец его жизни
мы решили его проводить и поставили ограждение
для безопасности вышедших погулять. Марий
будет служить хабитатом и источником пищи
для множества насекомых и птиц и начнёт
новую жизнь, которая предоставит
приют всему спектру биоразнообразия.
cтране победительнице
дракона тоже восемьдесят
и вжившись в его чешую, она умирает
мы тоже отгородились от неё, чтоб она
не дай боже кого-нибудь не задела, ударяя в агонии
тяжёлым хвостом словно последний
гигантозавр,
не желающий признавать глобальное похолодание
фотография в инстаграме:
где-то на постсоветском пространстве
карусель раскрашенная в цвета радуги
пустые сидения раскачиваются гремя цепями
на зимнем ветру силуэты голых деревьев
в очереди на карусель тают в тумане
(наши тени там, где нас нет)
земля скрыта под снегом
и невидимые непроявленные
мы кружимся с билетиком в кулаке
пристёгнутые к нашим местам
(где нас нет)
дни, которым, кажется, нет конца
* * *
наушники мои,
оставшиеся от отца
доставшиеся по наследству
омегой конца
охватывают омикрон
лица
омегой железной
сжимают голову,
фамильный череп,
набитый червями нот
ползущими через
чёрный резиновый
провод
* * *
мне не нужен рай, где ты никогда
не будешь, не потому что тебя там не ждут,
а потому что ты и сама ничего
не ждёшь от будущего — для
тебя
бесконечной рекурсии прошлого,
до слёз знакомого грязного пальца,
всунутого ребёнку в рот. Поэтому я хочу,
моя беатриче, моя малефисента,
спуститься с тобой на самое дно
ада, потому что даже подъём
к раю означает спуск в ад. Я хочу,
чтобы в кромешной тьме мне светили
только твои пушистые, как огонь,
рыжие волосы, чтобы я каждый раз
вновь убеждался в возможности искупления,
погружая слезящийся палец словно Фома
в твою всегда открытую рану
Лютня
что между вами общего?
мой одинокий стареющий друг
обнимающий лютню за деревянную талию
перебирающий её медные волосы
в башне-панельке из слоновой кости
в Бирюлёве Восточном
не моя одинокая инфантильная девочка
с пушистыми медными струнами через глаз
чьи гладкие руки раскинуты для объятий, а не удержаться
чья полая дека дрожит и под самыми родными пальцами
но остаётся немой
что между вами общего?
я — струна натянутая над бездной
непроницаемой ярости и напуганной пустоты
что не слышит собственной музыки
но вибрирует от толчков в глубине
что между нами общего?