Мой живот — коромысло вещей

ЩЕЛЬ К СЕБЕ

И ещё раз на внутренний свист
Получен наклон головы;
По такому наклону стремится
Напрасный буксир.

Он готов оттолкнуть себя,
Перевесить наверх водопад —
Так возьмёт жёлтый поручень
Опустевший рукав.

Стала вечером после осмотра
В моторном отсеке — ночь, 
И буксир просочился в неё 
Между монеткой, тетрадью,

Храпом жены, фонарём —
Оторвался, как пластырь, прочь
Из-под нетканых пелён.

Сегодня поиски: стоя на маяке,
Задираем на сваях ослепшее
Полотно; а где-то свистят
                                   в руке.


КАК ЭТИ СЮЖЕТЫ ВСПЫХИВАЮТ?

густой вопрос, как воздух семинара;
что скрытого наружу вышло?
изящный ужас репрезентации,
никто не говорит об этом;

помнишь ли, как возвращение тепла
пугает снег на тяжких ветках?
такие пятна жёлтые, что лучше не смотреть;
что лучше — и не видно; и недавно.

скорее, доступ был почти везде,
полемика на тему сорванной воды;
пожалуй, каждый претерпел, перетерев
в воспоминаниях — что речь идёт о странном дне.

тут чувствуется симпатия,
ещё как.


***

Как жабку, меня придушило;
Накатила волна на шапку.
Очень строгий и тёмный лес
Залез в мою сумку.

Брошу сумку в болотную воду
И уеду на чёрном жуке.
Ручейный душ и запас орехов,
Дупло займу в ипотеку.


ПРИОТКРЫВАЙТЕСЬ, ДНИ!

сегодня мыльная вода из ванной спросила,
что за свет пробивается из щели́ в коридор?
кто за фанерной дверью тихо плачет так?
тень от костра смотрящего в костёр
или в дыру от ножниц на сером платье,
или в карие глаза и бо́льшие, чем юность:
приоткрывайтесь, дни! возврат ключей
от потайной двери под розовой подушкой;
и прикажите, дни! спуск в подземелье
со вшами-тиграми, с почти-матерью,
лежащей в коридоре возле дверной ще́ли — 
шахтёр внутри завала просит шоколада: 
смотреть сериалы, заниматься сексом
и прислушиваться, если ребёнок плачет; 
а ребёнок плачет, потому что видит сон, как
небо над вагоном товарного поезда 
следует в Сибирь со всеми остановками
кроме: коридор первого корпуса, 
десятый этаж над выставочным залом, 
серый ковролин с коньячным пятном; 
новорождённый луч смеётся в коридоре, 
и посмеётся дальний свет из чащи леса — 
тот, кто в жизни много плакал,
проползёт на животе ещё метров пятьдесят.


КОМУ: ОСЛАБЛЕННОЙ МАТЕРИ

Каждый раз после сильного крика
разлагается горло и шершавая немота
разъедает язык, он наказан молчанием —
как ничтожная собственность.
Руки-тряпки пропитаны звуком борьбы,
бессильная женщина злая —
сколько взрывчатки
ещё она хочет с собой пронести.
Медленно гнёт голова «бу-бу-бу»,
неверно срослась и разносит лучи переломов,
и не выдумать более ярости,
чем утроенной страхом – быть слабой.
Как ни училась голова «бу-бу-бу»
держать себя — вытекает наружу
и подтирает: «прости меня, я не хотела».
Под небосердцем плачет ребёнок,
Его слух опрокинут на те же слова,
А рот перемотан невидимой пряжей истерик —
Потом из кожи опять вырастает и гнётся его голова.


ЭЛЕГИЯ ДОРОЖНОГО ПОЛОТНА, НАПИСАННАЯ ПО СЛУЧАЮ ОПОЗДАНИЯ ОЧЕРЕДНОЙ ПАССАЖИРКИ НА ПОЭТИЧЕСКИЙ СЕМИНАР В КОНЦЕ АПРЕЛЯ ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО ГОДА

В какую даль ты собралась на этот раз?
Забытые тобой слова, звуки несносные

Изношенной одежды серой горожанки;
Ты не меняешься от придорожной пыли,

Но от твоих идей-перемещений
Всегда меняться мне, меняться надо мне.


ЧЕРКАССКАЯ АБРИКОСА

В тот раз ты посмотри на лес,
Тебя шумящий без; ты плачешь
И гниёшь — мой корешок, ты здесь
Не приживёшься в русской темноте.

Ты забываешь видеть внутреннее поле,
Утопленное поле под землёй.
Бур-буря забирает выращенный голос,
Выталкивая воду под тобой —

Скажи, мой корешок, чем жив ещё?
Какая сила-гвоздь тебя забила,
Что зрелый лес июля над тобой,
Как бао-бабочка, поднимется из дыма?

Вот красная вода, вот чёрная вода —
В твоём бедре, мой корешок, крепчает
Свидетель отчуждения плода.


А ДЕЛО — НЕТ

только пыль заменяет мне кофе,
как ветер из белой чашки

высшая мера обычного человека
над урной её допивать

ни спросить, ни дать ничего взамен
он, конечно, не сможет

но я не в долгу за пройденный поворот
перед дальней дорогой

теперь мой живот — коромысло вещей
и ночью осколки наощупь

потому выхожу без очков, и меня не увидят,
меня неизвестно кто


А ДЕЛО — НЕТ. ВАРИАНТ ДВА

только пыль заменяет мне кофе,
как ветер — из белой чашки;
он гуляет на поле и надувает барашки

высшая мера горящего человека
на ходу над урной её допивать,
стараясь библиотеку движений насобирать

ни спросить, ни дать ничего взамен
он не захочет (или не сможет)
при этом в полиэтилен, разумеется, что-то положит

но я не в долгу перед дальней дорогой
за пройденный поворот
ошибутся ноги и выходит наоборот

мой живот — коромысло вещей,
и ночью осколки наощупь
находятся через щель, короче и проще

потому выхожу без очков, так меня не увидят,
точно всё размывается, я ныряю
сидя в траве и снова очки теряю


* * *

за поворотом рек из будущих предметов
за смутным дирижаблем под землёй
смотрю на неуместность общую поэта
и терракотовой качаю головой
                                                         
то бишь — её теорией

на месте протеканий пчёл из-под травы
правдоподобный опыт камня под водой;
виновной в путешествии, я не решилась бы
найти свой твёрдый дом

то мышь — дать глину гончару

но трещина встаёт дорожной картой,
и в голову проскальзывает луч
искать зелёный луг и выбрать невозвратный;
то след на берегу, неровен и летуч.


***

Твой терпкий чай танцует с языком,
Изящно заблуждаясь кипятком;
Я заедаю страх и запиваю ком,
И не могу держать себя в руках:
Мои слова трясутся в синяках.
 
За крепостной стеной тоскливое: «Ты где?»,
Но толщину стены удваивает день;
Из-под земли сердечное: «Ты как?» —
Сердцам других спокойно на штыках
(Вот так мои слова трясутся в синяках).

Но если вычесть синяки из слов,
Покину Крепость блоков и узлов;
Дымящийся вопрос, простёртый в прямоте.
Сейчас я здесь на тем, как и я где —
И чай остыл, и сердце на штыке

Забилось вновь.


***

Бояться больно, больно не бояться —
И дальше мы, боюсь, не будем углубляться.