ЩЕЛЬ К СЕБЕ
И ещё раз на внутренний свист
Получен наклон головы;
По такому наклону стремится
Напрасный буксир.
Он готов оттолкнуть себя,
Перевесить наверх водопад —
Так возьмёт жёлтый поручень
Опустевший рукав.
Стала вечером после осмотра
В моторном отсеке — ночь,
И буксир просочился в неё
Между монеткой, тетрадью,
Храпом жены, фонарём —
Оторвался, как пластырь, прочь
Из-под нетканых пелён.
Сегодня поиски: стоя на маяке,
Задираем на сваях ослепшее
Полотно; а где-то свистят
в
руке.
КАК ЭТИ СЮЖЕТЫ ВСПЫХИВАЮТ?
густой вопрос, как воздух семинара;
что скрытого наружу вышло?
изящный ужас репрезентации,
никто не говорит об этом;
помнишь ли, как возвращение тепла
пугает снег на тяжких ветках?
такие пятна жёлтые, что лучше не смотреть;
что лучше — и не видно; и недавно.
скорее, доступ был почти везде,
полемика на тему сорванной воды;
пожалуй, каждый претерпел, перетерев
в воспоминаниях — что речь идёт о странном дне.
тут чувствуется симпатия,
ещё как.
***
Как жабку, меня придушило;
Накатила волна на шапку.
Очень строгий и тёмный лес
Залез в мою сумку.
Брошу сумку в болотную воду
И уеду на чёрном жуке.
Ручейный душ и запас орехов,
Дупло займу в ипотеку.
ПРИОТКРЫВАЙТЕСЬ, ДНИ!
сегодня мыльная вода из ванной спросила,
что за свет пробивается из щели́ в коридор?
кто за фанерной дверью тихо плачет так?
тень от костра смотрящего в костёр
или в дыру от ножниц на сером платье,
или в карие глаза и бо́льшие, чем юность:
приоткрывайтесь, дни! возврат ключей
от потайной двери под розовой подушкой;
и прикажите, дни! спуск в подземелье
со вшами-тиграми, с почти-матерью,
лежащей в коридоре возле дверной ще́ли —
шахтёр внутри завала просит шоколада:
смотреть сериалы, заниматься сексом
и прислушиваться, если ребёнок плачет;
а ребёнок плачет, потому что видит сон, как
небо над вагоном товарного поезда
следует в Сибирь со всеми остановками
кроме: коридор первого корпуса,
десятый этаж над выставочным залом,
серый ковролин с коньячным пятном;
новорождённый луч смеётся в коридоре,
и посмеётся дальний свет из чащи леса —
тот, кто в жизни много плакал,
проползёт на животе ещё метров пятьдесят.
КОМУ: ОСЛАБЛЕННОЙ МАТЕРИ
Каждый раз после сильного крика
разлагается горло и шершавая немота
разъедает язык, он наказан молчанием —
как ничтожная собственность.
Руки-тряпки пропитаны звуком борьбы,
бессильная женщина злая —
сколько взрывчатки
ещё она хочет с собой пронести.
Медленно гнёт голова «бу-бу-бу»,
неверно срослась и разносит лучи переломов,
и не выдумать более ярости,
чем утроенной страхом – быть слабой.
Как ни училась голова «бу-бу-бу»
держать себя — вытекает наружу
и подтирает: «прости меня, я не хотела».
Под небосердцем плачет ребёнок,
Его слух опрокинут на те же слова,
А рот перемотан невидимой пряжей истерик —
Потом из кожи опять вырастает и гнётся его голова.
ЭЛЕГИЯ ДОРОЖНОГО ПОЛОТНА, НАПИСАННАЯ
ПО СЛУЧАЮ ОПОЗДАНИЯ ОЧЕРЕДНОЙ ПАССАЖИРКИ НА ПОЭТИЧЕСКИЙ СЕМИНАР В КОНЦЕ АПРЕЛЯ
ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО ГОДА
В какую даль ты собралась на этот раз?
Забытые тобой слова, звуки несносные
Изношенной одежды серой горожанки;
Ты не меняешься от придорожной пыли,
Но от твоих идей-перемещений
Всегда меняться мне, меняться надо мне.
ЧЕРКАССКАЯ АБРИКОСА
В тот раз ты посмотри на лес,
Тебя шумящий без; ты плачешь
И гниёшь — мой корешок, ты здесь
Не приживёшься в русской темноте.
Ты забываешь видеть внутреннее поле,
Утопленное поле под землёй.
Бур-буря забирает выращенный голос,
Выталкивая воду под тобой —
Скажи, мой корешок, чем жив ещё?
Какая сила-гвоздь тебя забила,
Что зрелый лес июля над тобой,
Как бао-бабочка, поднимется из дыма?
Вот красная вода, вот чёрная вода —
В твоём бедре, мой корешок, крепчает
Свидетель отчуждения плода.
А ДЕЛО — НЕТ
только пыль заменяет мне кофе,
как ветер из белой чашки
высшая мера обычного человека
над урной её допивать
ни спросить, ни дать ничего взамен
он, конечно, не сможет
но я не в долгу за пройденный поворот
перед дальней дорогой
теперь мой живот — коромысло вещей
и ночью осколки наощупь
потому выхожу без очков, и меня не увидят,
меня неизвестно кто
А ДЕЛО — НЕТ. ВАРИАНТ ДВА
только пыль заменяет мне кофе,
как ветер — из белой чашки;
он гуляет на поле и надувает барашки
высшая мера горящего человека
на ходу над урной её допивать,
стараясь библиотеку движений насобирать
ни спросить, ни дать ничего взамен
он не захочет (или не сможет)
при этом в полиэтилен, разумеется, что-то положит
но я не в долгу перед дальней дорогой
за пройденный поворот
ошибутся ноги и выходит наоборот
мой живот — коромысло вещей,
и ночью осколки наощупь
находятся через щель, короче и проще
потому выхожу без очков, так меня не увидят,
точно всё размывается, я ныряю
сидя в траве и снова очки теряю
* * *
за поворотом рек из будущих предметов
за смутным дирижаблем под
землёй
смотрю на неуместность общую поэта
и терракотовой качаю головой
то бишь — её теорией
на месте протеканий пчёл из-под травы
правдоподобный опыт камня под водой;
виновной в путешествии, я не решилась бы
найти свой твёрдый дом
то мышь — дать глину гончару
но трещина встаёт дорожной картой,
и в голову проскальзывает луч
искать зелёный луг и выбрать невозвратный;
то след на берегу, неровен и летуч.
***
Твой терпкий чай танцует с языком,
Изящно заблуждаясь кипятком;
Я заедаю страх и запиваю ком,
И не могу держать себя в руках:
Мои слова трясутся в синяках.
За крепостной стеной тоскливое: «Ты где?»,
Но толщину стены удваивает день;
Из-под земли сердечное: «Ты как?» —
Сердцам других спокойно на штыках
(Вот так мои слова трясутся в синяках).
Но если вычесть синяки из слов,
Покину Крепость блоков и узлов;
Дымящийся вопрос, простёртый в прямоте.
Сейчас я здесь на тем, как и я где —
И чай остыл, и сердце на штыке
Забилось вновь.
***
Бояться больно, больно не бояться —
И дальше мы, боюсь, не будем
углубляться.