***
Каждое воскресенье
трепетные безымянные боги собираются за столом
и чинно обедают.
Неутомимо прозрачные и патологически бесчисленные,
они открывают трапезу логическими состязаниями:
минуя грамматику и риторику,
пытаются изобрести
для любви хоть какое-то разнообразие,
для страха — хоть какое-то оправдание,
для скорби — хоть какое-то равновесие.
Кто-то из младших украдкой приносит за стол
стаканчик с кофе из офисного автомата.
Это тяжкий проступок:
посуда, что не разбивается и не звенит, не посуда.
И всё же в честь чинного воскресенья
юнца прощают, треплют по слипшейся с воздухом
шевелюре и указывают на свободный стул.
Трепетные боги внимательны ко всем праздникам.
Сегодня в честь Янова дня
они плетут венки, круглые,
как буква о в словах дом, год,
лотерея или буколики, сбрасывают
их на головы прохожим,
а те, занятые поисками не заветного цветка,
но дороги до универмага,
даже и не замечают.
После десерта, сорбета из подземного клёкота,
игривые боги договариваются гадать на картах.
Шестёрка пик — к дурным новостям на первом канале,
башня — к немому упорству всех, чьё имя
начинается на согласную, пересечённая местность —
к строительству небоскрёбов цилиндрической формы.
Гадание быстро надоедает:
в вопросах судьбы нет богам равных,
любой исход можно переиграть; сладко и прекрасно
ни за что не умирать, а жить вечно
в дремлющем удовольствии.
Наигравшись в шашки приливами и отливами,
нерешительные томные боги расходятся по будуарам.
Каждый, сначала чихнув, отодвигает парчовое
пурпурное покрывало, насколько пурпурным оно только
может быть в осязаемой чёрно-белости.
Ровно через семь дней, утром следующего воскресенья,
болтливые боги проснутся друг в друге,
обменявшись непрочтёнными лицами.
Взглянут в зеркало, увидят там кого-то совсем другого,
загорятся к нему неподдельными чувствами и снова
обменяются лицами. Так, окончательно растворённые,
они и появятся на обеде, совершенно таком же,
как прошлый, ведь всё в тени и на свете
уже было сочинено, чтобы только потом повториться.
***
В
Несколько дней назад
квартира на Алексеевской
окончательно перестала
быть собой,
её дух перенёсся
в карточный новострой.
Мне приходится вычислять
голоса всяких духов, а в стенах их
всегда шумело немало, эти голоса
лились, как молоко из стакана
разливается на паркет,
затекает в щели так,
что нельзя больше провести грани между
беспаркетным молоком
и безмолочным паркетом.
Незадолго до этого в той же
квартире завелась мышь.
Она стала громко топать,
забывая расшнуровать ботинки
в прихожей,
иную сторону шума
распознать было вовсе трудно, возможно,
она включала дрель
и вкручивала шурупы для фоторамок
на стенах
или инспектировала трубопровод.
Со временем страшнее
появления неопознанного создания
стала мысль о том,
что оно здесь более не живёт
по причине отсутствия всякой
прописки в щелях паркета
и стенах.
В квартире на Мицкевича,
не зная, живёт ли по-прежнему
на Алексеевской мышь,
двигает ли по ночам стулья,
я просачиваюсь в плитку
безличным яичным желтком,
надеясь хоть так дотянуться
до молока.
***
Чужими словами
За пару лет, я представляю,
нам надо столько испытать:
на ламинат ва-банк поставить,
на потолок — мою кровать,
носить на публике бородку,
ножом откупорить флакон
и перекисью водорода
прокапать колокольный звон.
«Скажи, ты тоже ведь находишь,
от Рэмбо что-то есть в Рембо?» —
стоят, судачат о погоде
два дуболома в голубом.
Встаёт левой ногой Тверская
в пребесконечный каталог.
Потрёшь страницу — исторгает
она парфюм автодорог.
Союз скрепляет за союзом
в огромный полисиндетон
кольца пятёрка. Мосгорузы
вчера открылись. Офис — вон.
На план метро никто не ставил
кофейной чашки; пентаграмм
никто не строил — своды правил
вожди порвали пополам.
И можно вечно припираться,
что нам пророчит Коммерсантъ —
во сне слепые итерации
мне всё сказали день назад.
***
В надземном переходе
на станции Царицыно может быть
от ста до тысячи ступенек.
Преодолев первые десять,
сталкиваешься с головокружением,
ещё десять — со смятением,
ещё через десять добираешься
до первой вершины.
Намертво сваренные
железные прутья
держат ораву досок,
их сосчитать просто
невозможно, я и не начинала.
Одна из них всё же
прибита слабее и располагает к занятию
железнодорожным вуайеризмом.
Сквозь неё, сквозь связки проводов,
сквозь обшивку вагона видно, как
там едет группа женщин за сорок,
на головах их шёлковые платки,
в руках клеёнчатые сумки, они
дремлют, иногда тяжко вздыхая.
Там едут четверо юношей,
им всем около шестнадцати,
мои ровесники.
Возможно, про них написали
какой-нибудь подростковый роман.
Возможно, они
больше не живут в Подмосковье,
не живут и в Москве
и больше не ездят этим маршрутом.
Там едет дед,
во сто шуб одет.
Как зовут его? Нет
ответа. Слышится стук
колёс тележки с фонариками
и электрошокерами
за тысячу сто и две тысячи,
прекрасный подарок для семьи и друзей.
Там еду я,
мне примерно двадцать один,
один волос на голове седой,
один глаз закрывается позже другого.
Там едет мужчина, лысеющий,
с татуировкой рыбы.
Где-то едет он же,
но на месяц моложе
и с еще пышными волосами,
стоит поискать другую расшатанную доску.
За ней никто не прячется,
никто за ней не виноват.
***
Первый раз я ходила кататься на
монорельсе со своей матерью. Тогда
я вовсе боялась одна выходить из
дома, а тут почему-то пошла, не боясь
встретить знакомых или кого-то ещё.
Я смотрела в окно на коричневые
коробки гаражей на промзоне и
подумала: зачем хоть на что-то смотреть,
если смотреть, в общем-то, не на что?
Второй раз я ходила кататься на
монорельсе с подружкой, одетая в
хрустящую голубую льняную рубашку
и пахнущая бельгийской гнилой
листвой. Совсем не боялась встретить
знакомых, но встретила и подумала:
почему и не сегодня, если уж на
рубашке не улеглось ни складки?
Третий раз я ходила кататься на
монорельсе в знак панихиды,
случайно толкала ребят с винтажными
камерами, ела на платформе, как если
бы ехала до Владивостока, а не до
Тимирязевской. Совсем ни о чём
не думала, никого и не встретила.
Теперь больше никогда я не пойду
кататься на монорельсе. Знакомых же,
наверное, встречу: память хотя бы не
работает мне в убыток; память хотя бы
не демонтируют.