Memento vivere

***

Нет, это не жалость.
Это ветер дует, заметая имя травы,
И трава остаётся одинокой.
Нет, это вовсе не жалость.
Это огромное дерево
Висит в воздухе без корней.
Интересно, каким чувством
Оно продолжает жить?
Это темнеет на дне бутылки,
Откуда не может вылететь
Бабочка-однодневка.
Но это не жалость.
Может быть, хорошо быть травой?
Ты никогда не упадёшь,
Ты всегда видишь подножие.
Жалость? Разве это ещё она?
Может быть, хорошо быть бабочкой?
Так честно
Она пытается вырваться вверх,
Запрокидывая усики
И карабкаясь в пустоту.
Жалость, это не ты.
Это случайно
Я оторвала лист
У незнакомого дерева.
И теперь мне захотелось
Поцеловать ему ветки,
Омыть их своими волосами,
Как грешница — ноги Христа.
Это уже не жалость.
Это трава, дерево и бабочка
Такие же, какими они и были.
И всё так же темнеет на дне бутылки.
И всё так же дует по миру ветер.
И бабочка, которая бьётся в стекло.
Это одно большое «Верую».
Это любовь.
Это точно любовь.


ПОЧЕМУ
 
Почему же мы, такие родные,
Такие одинокие друг для друга?

Ты не видишь меня, когда я каждой скобочкой
Прикрываю от ветра безразличия
Чудо нашего общения))

Может, это потому,
Что одиночество излечимо,
А родство — нет?

«Это мой хороший знакомый — Бог», —
говорит человек
и предлагает пожать Ему руку.

«Это мой лучший друг — человек», —
говорит Бог.
Улыбается.
И, оторвав от креста,
протягивает ладонь.


***

Весной
Хочется просить прощения
У каждого человека.
У каждого существа,
Загнанного в тесный бетонный космос,
Где метеоры — это крошки недоеденного пряника,
А кометами кажется тополиный пух.
Господин насекомый,
Как там ваша планида?
Не устали ли вы тащить
Щепочку для муравейника?
Разрешите преклонить перед вами ладонь.
Позвольте стать для вас
Шестилетним мессией,
Спасающим маленький народец.
Я угощу вас пшеничным коржиком
И напою росой.
Нет, не убегайте!
Вы такой маленький,
Что похожи на каплю крови,
Стремительно стекающую по запястью.
Вы несете щепку —
Свой хрупкий крест.
Давайте я провожу вас до муравейника?
И мы будем вместе смотреть,
Какое яркое восходит солнце
Над терновой проволокой
Дачного забора.


***

А в детстве, когда мы шли гулять в лес,
Я очень хотела встретить белок
И трещала
Какую-то восторженную детскую ересь:
«Папа! Папа! Сейчас мы встретим белок! Пять или восемь?»
Но отец останавливал меня:
 — Не так ты говоришь!
Надо не просить у Неба (будь оно кем угодно, хоть лесом с белками) того,
В чём ты не властна,
А придать своей фразе законченность,
Превратить крест в плюс:
«Да, мы не встретим белок,
Но встретим лес,
И он расступится перед нами как море перед Моисеем;
Да, мы не встретим лес, но встретим пруд,
И поймаем в неводе тишины свои отражения;
А если очень повезёт,
Мы не встретим пруд,
А встретим камень, похожий на памятник молчанию.
Не загадывай, и не загадываема будешь».
И стоило мне так подумать (только подумать!) —
Белки стекались к нам откуда ни возьмись.
Их было так много, что я не успевала
Доставать орехи из карманов.
И одна белка даже забралась ко мне на куртку.
О, детский восторг незаконченности!
Годы спустя я всё поняла.
И теперь мне хочется сказать «отец умер», чтобы отец появился.
«Леса нет», чтоб он зашумел в обоих ушах,
«Пруда нет», чтоб дрогнула капля на оконном стекле
И дала понять, что она дочь пруда
И грохнулась на камень,
Вырывая из него звуки как из немого или бесноватого.
И хочется сказать «Бога нет», чтобы Тот воскрес.


ПАМЯТИ ДЕРЕВА, СТАВШЕГО ИКОНОЙ

А когда дерево срубают,
С ним срубают и тёплый сентябрьский день
И прохладный июньский вечер.
Дерево хоронят, но положить в гроб его нельзя —
Оно уже гроб.
Ему не поют колыбельных, стоя над колыбелью,
Ибо оно уже колыбель.

Шаг за шагом с дерева снимают его плоть,
И проступает Плоть:
Очи, нимб, хитон...

Господи, за что Тобой казнено дерево?
Оно же было рядом с Тобой на Голгофе.
И теперь, в Вознесении, оно тоже с Тобой.

Эта икона — сораспятое с Тобой дерево:
Радость первого в мире объятия.
Обними меня, дерево,
Руками бабушки.
(В моём детстве она любила их обнимать,
Говорила: деревья дают силу.)

И дерево смотрит на меня
И обнимает Твоими строгими очами.

Это — дуб: ради Тебя
Он выстоит ещё одну казнь,
Только бы переродиться с Тобой.

Это — липа: она заключит в благоухание
Тело Твоей Матери.

Господи!
Глупые люди — откуда мы взяли,
Что Ты изгнал из Рая
Цветы и деревья?


***

Хрестоматия.
По Средним векам.
За шестой класс.
Запылённая старая книжка.
А в детстве казалось: христоматия.
Это, наверное, про жизнь Иисуса и Марии.
Это, наверное, про меня!
«ХристоМатиЯ».
Так я засыпала радостная,
Что завтра на шестом уроке
Увижусь с Ним и Его Матерью.
Потому что не войны, революции и правители меняют мир,
А детство творит историю.
Даже если та начинается на шестом уроке.


***

Юродивые Христа ради,
Блаженные Христа ради,
Нищие духом Христа ради,
Дурачки Христа ради,
Двоечники Христа ради,
Депрессивные и влюблённые Христа ради,
Обезумевшие Христа ради,
Переписавшие родной дом Христа ради,
Потерявшие отца, мать, сестру Христа ради,
Состарившиеся Христа ради
И успокоившиеся в счастье,
Что они — Христа ради.


Memento vivere

1

Я писала верлибр
И смотрела в окно.
Пять этих строчек
Обошлись
В три машины скорой.

2

Вот так и живём,
А потом узнаём,
Что самая точная статистика —
Неофициальная.

3

Страх смерти —
Это родинка,
Которая чешется.
Большая и честная родинка,
Которая только и делает,
Что чешется.
А чесать нельзя.

4

Не слушалась
Небесного Папу.
Перебивала аппетит
Конфетами отчаяния,
Которые не вмещались
В мой маленький детский рот.
Плакала, когда Ты
Уходил воскресать.
Да, Господи,
Я буду стоять в углу Рая.
Только дай мне, дай
Этот красивый фантик
Познания!

5

Нет, мне уже не страшно
Смотреть вверх.
Там, где вера
Сливается с радостью веры,
У меня закат, а у тебя рассвет.
И птицы переносят
На своих крыльях небо
Из одного города в другой.

6

Сны:
Закрытый кинопоказ.
Цена билета —
Порой она же
Цена жизни.

7

Бог пошёл на распятие
Ради нас всех.
Нет, я не боюсь
Страстной Пятницы.
Пятница — священный день мусульман.
Нет, я не боюсь
Страстной Субботы.
Суббота — священный день иудеев.
Авраамически уверена
В свободе Воскресения.
А погребенье это
Мы переживём.

8

На носилках линии горизонта
Бог выносит наше вечное солнце.

9

Обо всём этом уже сказано.
И обо всём не этом уже сказано.
И не обо всём.
Но я говорю об этом с любовью
И значит, заново говорю.

10

В пространстве, где выключен свет,
Как понять:
Где темнота, которую я вижу,
А где темнота, которую я не вижу?

11

Смерть Ивана Ильича.
Смерть Льва Толстого.
Смерть Бога.
Умереть на половине вздоха.
Умереть на половине строки.
Умереть на половине себя.
А что до того света?
Так счёт за него
Мы платим уже при жизни.

12

Большие и умные тоже умирают.
Маленькие и глупые тоже умирают.
Милые и розовые тоже умирают.
Уродливые и серые тоже умирают.
Так возьмёмся за руки, друзья!
Тожеумирать —
Словно кататься на карусели тожеумирания.
Никто никого не обгоняет,
Потому что никого уже нет.

13

Включить прямой эфир и молчать.
Пусть знают, что поэт
Умеет не только писать.

14

Две недели
Экзистенциального кризиса
В четырнадцати частях.
Искусство, ты даёшься мне
Неоправданно лёгкой ценой.

15

А в конце себя я оставлю двуточие..
Это я приготовилась взлететь
И уже оттолкнулась.


ТАЛИФА КУМИ
                        И, войдя, говорит им: что смущаетесь и плачете?
                          девица не умерла, но спит.
                       
— Мк 5:39

*
Господи!
Мы — Твои лунатики.
Спим и видим во сне других грешников.
Открываем глаза, иногда с благодатным успехом.
Все мы можем проснуться,
Но не все просыпаемся.

*
Когда я решила проснуться,
Я огляделась,
Но никто не мог меня разбудить.
Человек — существо Богопробуждаемое.
Вокруг летали бабочки и шмели,
Как в то самое лето.
Я спала и ждала Твоего возвращения,
В то время как отец и мать
Уже звали работников заколачивать гроб.

*
Я смотрю на Тебя
Широко не-закрытыми глазами
И ещё не услышав зов истины,
Встаю.
Ибо знаю:
На Тебя не оглядываются.
Тебя — прозревают.

*
И тёплый ветерок,
Задувающий, как между комнат,
Меж двух снов —
Оказался
Весной милосердия