***
Что заводится в паузах, в сбитых фигурах речи,
в румянце света, пролившемся в чашу «Протечна»,
в арке, что подавилась автомобильным роем
и застигнута вполборота —
ей не хватает кислорода…
Голоса оставивших этот мир и
переменные звуки забытых фамилий,
теплый слой жасмина и кашемира
натекают в пустые звенья, в щели на иммортелях,
в кольца, которые не надели…
Серпоокий Сатурн? Или кто-то скромнее,
засмотревшийся, как пламенеет
улица-полудневка?
И стрекочущее виденье старого кинозала,
украшенного плетениями Арахны…
Или вместо киношного аппарата —
злонравное бурчанье газонокосилки,
что, не ведая устали, срезает
бедующий сад, слетевший с сидра
и задравший в небо колеса велосипедов,
расколовшийся на тарарам и сиринкс,
и еще какие-то сухогорлые дудки
скрипят, будто я потрошу здесь дупла,
ну а если не я, так я, и жалкий дух мой —
стрекачок, незачет-пропеллер!
Не взлетит, но едва довлачит оболочку в пекло.
***
Сюрприз поджидает гуляку праздного на дороге
из желтых листьев: один вырван — не из книжного
древа, но из форменного фолианта и настигнут
письменами. Которые предлагают: «…того, кто
оскорбляет взор своим несовершенством, поминутно
прерывать и сетовать: согласен с вами на двести,
но есть ли у вас аудитория? Расшатывать самооценку
оскорбителя; беспокоить вопросами, на которые
не существует ответов; отвечать же уклончиво и
неоднозначно; опрокинуть в его бумаги чашку кофе,
а в кейс уронить коробок с древоточцами и
кровососущими; звонить с незнакомых номеров
и пускать в трубку зловещее цоканье; высмотреть
у оскорбителя тревожные симптомы и вспомнить
соседа, кто — с такими же — сгорел в три
дня; цыганить
в долг крупные суммы; подарить знаменитое вино
с уличной распродажи, без места розлива; в день дождя
проткнуть зонт, а при обременении колесами — шины;
укрываясь за прохожими, окликать его разными голосами;
характеризовать в нескольких письмах, успевших
отправиться до подписания; препятствовать прилету
к оскорбителю в сад насекомых-опылителей; расставить
под окнами — эпизоды ночных празднеств с петар…»
На этом письмена закругляются.
И что они, если не откровение небес? Преувлекательное
наставление, и если обрывок страницы вместил столько
рекомендаций, сколько же их — в полном томе?
Но тут счастливец обращается в камень: а если б клочок
порхнул к оскорбителю? И гнев его летит в городскую
газету: кто издал это руководство и вооружил им шпану,
шантрапу, шушеру — и всех, кто ходит под буквой
с тремя клыками, как у лесной старухи? Ваш преданный
читатель требует извести редакцию и ее сотрудников
как бешеных собак! Отловить и посадить до конца времен!
А лучше — вздернуть на людной площади.
Но вздернутые с возмущением отвечают из царства теней:
Руководство?? Да вам попалась страница из словаря
синонимов, статья к глаголу — противоборствовать…
И кто-то из мэрии объясняет читателям: мы против
переполнения тюрем, зато в бюджет следующего года
заложена постройка новой тюрьмы.
Другое письмо предлагает поставить памятник собаке,
который более чистопороден: и не кусается, и не клянчит
мясо. И кто-то присылает в газету объявление:
разочарован присущей собакам манере коммуникации
и меняю бешеную собаку на бешеные деньги.
***
Что умеет рыба А.? Не пахать и сеять,
не встречать кого-нибудь добрым взглядом,
но зато заправляться всеми,
кто внезапно случился рядом,
потому что этих, отметила рыба А., как грязи.
Рыба А. в златопенном парике,
не спрашивая анкет, накоротке
переметала в себя весь пакет
добродетельных рыбьих дев плюс шкет-
ты, а может, готты в своей и в сестра-реке,
даже принятый за живую пинчь манекен,
а из их чешуи сверстала себе жакет.
Рыба А. дурна собой не мизерней, чем на сто —
так, что совестно подавать на стол,
даже если во чреве фигурантки
сошлись красавы слаще всякого описанья,
как сейчас со скатерти-самобранки,
и поигрывают усами, и льются певчими голосами.
Рыба А. довольна исполненной работой,
хор в утробе ее артистичен и утрамбован,
и она наконец подмигнула себе: о’кей,
заказала многочленные букет и банкет
и включила в счет полковой оркестр.
Рыба А. велела опустошить фарватер
от подозрений, будто она — кривая,
и попутно выстричь всех, кто подозревает.
Ну а дальше альфа-бесовка
решила попутно или побочно
втереться в какую-нибудь из гримуборных,
претерпеть разрисовку
и хлебнув бурбона и распустив оборки,
перековаться в красотку.
***
Что подсыпают, кроме басов
окраин,
в тени бежавших стражей?
Бессвязные нити странствий?
Зашвыривают вдогонку тени вспыльчивых гончих?
Рушат в спиленные следы их
огненные рога сникающей переправы
и дым за дымом?
Видно, кто-то нашептал им по-свойски,
А не то скатил со скрипучего клюва ворон:
перепишите свою обузу —
на тетку Судьбу, что машет из халабуды,
на нее же, толкущую чилибуху,
или хоть на простывший бубен,
и к чему вызнавать, что хотят отчебучить,
лучше станьте проворны!
Подстилают дорогу — каждому именную,
сырую, накрученную, ночную,
чтоб с размахом на ней запнулись
и молились не обернуться.
Так что пусть прописанные в святейших
отмахнут лисицкие разговоры —
в неверные на ухо травы из многоствольных,
и те скоротечны.
Пусть бежавшие сторонятся собственных теней,
гарпий, взявшихся в саже или в стае,
и чтоб тени по личному произволу
удлинились и спороли с себя хозяев.
***
Август лета отводит взоры
и высматривает отмщенные эпизоды
трагедий, где герой раннеспел, лазорев
и всечасно прав, но до блох назойлив,
и красавца спихивают в низовья,
а солнце его оседает в зольник.
Но взамен он требует славы…
Ну хотя бы — в селянинах бедлама,
чей спрос изогнут.
Август лета разбрасывает зерна
желти, черных меток и влажных-флажных,
посылает заклятие деревьям,
каковые несчастные шиты
старым лыком и скачущей птичьей речью,
чтоб бедламцы не приняли сих плешивых
за кур и не слишком передушили.
Ну а дальше вдруг засвербят зазоры.
Дело катит к распаду, к битью фарфора,
точней, к переменам формы.
Профурсетки птички получат фору,
ибо ближе прочих
к разлетевшимся, к звонам и многоточьям —
к опущению в черный куль горизонта,
в прочерк.
Цезарь Август смотрит в сторону переправы
и новейших странствий,
завирает, что если услышит зовы,
будто бы репатриируется стократно
в наши распри и в наши нравы,
и никто не останется без призора,
даже если на это нет резона.
***
В улице поджигательниц, черных сестер,
гоголь-окно возрастает в костер.
Желтоперая флора под полупрозрачным
занавесом пресуществилась в рампу.
И за колышущейся завесой
в том или в этом фортеле-мановенье
спускается полоса золотого сада
с вертепными голосами:
платья, плоды и горбатые ветви,
четки из ягод и листья-протеи
переигрывают что-то из вечных мистерий,
перед которой отшагивают в смущении стены,
настигают друг друга и корчатся тени.
Черные сестры, цыганки и галки
сыплют долгами, чтоб им не оскудеть,
и всякую ночь сжигают
шарабару, которой разжился день.
Если ночниц очернили и оболгали,
что им воздать и как их воздеть?
Сад или занавес хитросплетен
и припускает узлы и закладки…
Что бы еще нам отправить в костер,
вопрошает у поздних гуляк волонтер.
Срок ли забрасывать камнями
не утолившееся окно или пламя,
грудь в шпингалетах, то есть в крестах,
драмы с надсадой и фальшью?
Разве что тщательно затоптать
блики, шныряющие по асфальту.
***
О праздник! Он сочен и склочен,
и жаден,
он сытен с три короба жатвы
и катит к заезжим потехам.
По рыку и свисту гармсиля, не то свиристеля,
по зову воззренья и пищеваренья,
по клюнувшему чью-то спину обрезу —
вдруг — гонки кому на чем загорелось.
Запасшись питейным
и взором горящим, впередсмотрящим,
и музой всесветного дребезжанья,
увозят себя на шатучих упряжках
с рогатым вожатым
и на залежалых, зауженных к заду служаках.
Привольно влекутся вдоль линии света
на смутных медведях, почти громовержцах,
а прочие типы, истцы и истицы
рулят на каких-нибудь кошках из тигров,
посажены россыпью или валетом,
еще не кентавры, но ближе к сатирам,
примотаны к тем и к другим — черной лентой,
хотя не ахти как…
А вслед шоферит пустомеля, не то пустовремя
на белых собаках аренды,
их рыжие головы выдолблены из тыквы
и звякают на шейных стыках,
в них вложены два наклоненья,
и хор причитает: о жалкий ваш жребий!
А после — на рыжих, и головы этих — из снега.
И кажется: мчатся по старой и рвущейся фильме
на кривоколенных архарах и сфинксах,
теряя и фиксы, и финки, и перлы цифири.
А два Пусто-Пусто им ухают вслед, как непрошеный филин:
куда вы умчались, ау, простофили,
неужто нигде не заметили финиш?