История бетона

степная элегия
                  Максиму Дрёмову

Идея для дня рождения:
а кто это там сидит, ковыряет платину из половиц?
В 18 веке полы не лачили, а воском покрывали.
Капает на рога, от этого они растут и пробивают купол,

крутится лестница, ороговела.
Упирается в воздушную плоть,
по ней спускается, по ней потеет самолёт. Прорыл на границах артерии
против шерсти историю крот.
Жарко. Пивной сталагмит
дорос до проигрывателя, музыка есть —
кожаный был и модный.



***

I. История бетона

В мелодраме про всемирную историю бетона обязательно нужно падение экономики теорем.

В красивой притче о форме жизни с двумя историческими шпагами за спиной совершенно точно необходимо сообщить о следующем модном показе через финальные титры.

В биографию Вертова купили права. Песня Бет Гиббонс и ветер из её рта как аллегория любви до потери пульса.

II. Загадка коммивояжёра

Обойти все города
и не возвращаться туда.
Продавать товар
и складировать навар.
Собирать пивную тару
и починить гитару.

Чтобы больше не было кого
за руку держать и угрожать

поместить чужую вену в свой инсульт
водрузить усталость
выдувать мыльные пузыри из дневников
Никого и никогда не выбирать

III. Амстердам

Когда мы двигались на пружинных коленях
в сторону минералки и занавесок, солнце
уже близко вставало, в него упирались
наши тяжёлые лбы.

Они показывают зубы, кусают судьбу и гасят Луну, сок рыбы
вскипает и кристаллизуется вывороченной икрой
из глаз.

В порту Амстердама
они любят и голуби, любят и искры, любят и смерть, любят и террор, любят и град, любят и гнут, любят и крыса, любят и масло, любят и трамвай, любят и вбок, любят и кнут.

В порту Амстердама
любят и ждут.


Токсоплазмоз

взлетая, начинка коровы, соль выступает у её пальцев.
последний кров из папье-маше, биржа огня застыла в ожидании
новостей из федеральной резервной системы искр.

разглаживаем постельное белье вытащенными из печки руками,
оно наэлектризовалось и затвердело от выпаренной соли, сегодня

вот эти двери в стенах метро куда ведут:
что-то там редукт и вересковый мёд колониального гнёта.

а вчера обдирали по лужам рисунки, они по ранней весне от лихорадки жмутся. из них
вскипает дух, скрипит, капает

кошачья слюна на глаза и сразу смело дышать. Можно перейти на красный.


***

В литературе и кино 🪽Лос-Анджелес 🪽уничтожали чаще, чем любой другой мега-
супер-пупер-дупер-думер-бумер-бебиситер-глиттер-читер-трава-осоки-недо-
полис мира: начиная с  года, по подсчетам Майка Дэвиса, он разрушался
не менее  раз. Опираясь на геологию и климатологию, градостроительные
раскопки, распорки, планы, баталии, финифть ФФ Копполы, пупы, вши, ВШЭ, центрЭ-
отчеты и заявления городских служб, Дэвис в своей книге рассказывает, что
стоит за этими воображаемыми апокалипсисами американского южного рая.

Жилые районы, построенные на холмах, обреченных на оползни, застройка,
землеройка, перекройка, головомойка, оловянная стойка, койка, ковка
коридоров, по которым огонь движется от пустыни к океану, вторжение в лег-
кие, когда они раскрыты для поцелуя, а альвеолы струятся вверх по трахее, лег-
ковоспламеняющиеся чапаралевые леса — несмотря на все это, в  реальных
городских катастрофах виноватой каждый раз назначают непредсказуемую
лиху беду начало, левую меланхолию, чмошническую мораль, за вашу и нашу
природу. Автор демонстрирует, как вместо решения реальных социальных
и экологических проблем город тонул в страхах перед поджигателями и на-

кокаиненными чистоплюями, которых глаз раскрыт, как рана звезды, nepo-
сильниками, мигрантами и подростковыми бандами, инопланетянами и пче-
лами-убийцами. История Лос-Анджелеса — символа американской мечты
и  общества постмодерна — обнаруживает переклички с  историей других

летящих и спящих, иных

городов и стран, которые из-за всепоглощающего страха постепенно превра-
щаются в глухие крепости, обнесенные стенами и колючей проволокой. Майк
Дэвис (–) — теоретик урбанизма, историк, политический активист.


***

Ты мыслишь не войной, ты
мыслишь двойной
спиралью перекопанного леса. Прошитого опорами
поворота на заправку
смотришь и глядишь. Заметить
неслучайно можно, перезреть, распухнуть
наступить в пятно на кварцевой плите, протезом
огрубевшей. Стон,
милейший стон не более наперстка
застревает вздвигнут, вогнут. Кромка
перестальтической улыбки из окна. Игла
царапает по кости мамонта, винила, по рентгену вьется. Моль
прочла искусство в эпоху общества спекта
копировальных мыслей из стекла.


Нет, это просто дождь
по тебе стучит, по твоей голове.


Годовщина горла

нет тебе имени, двуимения, утра, особняка, это просто дождь
по тебе стучит по твоей голове.

угрозы сработали, теперь никуда не уехали мы и танкер,
и птичка, и ласка, и талон, и копье, и копирование. Эквилибристика бреда,
стонущего в водной ряби, озирание и серединка на половинку — дальше жизни нет.
так приятно было уйти в тот вечер. Семена и споры нашли себе грузные облака.
и оставить во сне биометрию, а с собой забрать
тебя, тебя, тебя, ту, кого-то, тех, кем, никого не забрать, всё осталось.

портовые крысы клевали в озёрах гусей.
не каждый, кто листик — зеркальный злодей.
мы будем врагами, давай разругаемся.