***
свет, переходы, вереск, острые козырьки,
след у реки, окурки, втоптанные в песок.
сделай всё это сам.
веки подняв, но даже лба не перекрестив,
ведомость заполняя, наклоняя к огню
крылья и шеи птиц,
все вы здесь очутились будто сами собой.
кто подписал контракт, кто на бирже ваньку валял,
кто в кофейне уснул.
тот, в ракушечной будке, шепнёт, что — дёрнуть рычаг,
что — опустить на клавиши, что — наступить ногой
на незаметный люк.
дальше само пойдёт.
***
солнце встаёт над горами, садится над океаном, то есть примерно
можно представить, не натягивая сову на глобус, а пряча её за ним,
так как сова небольшая,
где происходят пальмы среди песков, прибрежная
полоса субтропических выжимок из мирового сока
пышных плодов, трамонтана, штиль, трамонтана,
звонкие шлепки по задам практически всех проходящих мимо женщин, смуглые сигареты,
одноразовые кальяны, какой-то морковный оттенок
у всего красного, вместо вин густой виноградный сок, футбол
отрубленной головой иоанна крестителя, песни на одной ноте,
иногда перемежаемые всплеском
экстатического ритма, под который
кружатся неутомимые дервиши потолочных вентиляторов в кабинетах
следователя, ведущего твоё дело,
а затем судьи, полуофициально приговаривающего тебя
к смерти за метапозицию.
***
если пошёл
в школу, то начинай,
пока не поздно,
быть последним учеником:
двигайся медленно.
подолгу задумывайся
над очевидным.
будучи спрошенным, ковыряй
носком ботинка
трещину в старом паркете.
чуть что, ссылайся
на джона ди
и кастанеду.
кури в туалете
в форточку
не что-нибудь,
а высушенные
лепестки мальвы.
уставясь на воду,
люби в кулак.
если бьют,
закрывай руками
всё кроме головы.
считай географию
лженаукой.
и самое главное:
не забывай добавлять
в каждое блюдо,
суждение,
звук —
щепотку луны.
***
мы хотели обложек, исполненных в крафте,
мы пять лет проживали в заброшенном лофте.
мы любили друг друга в обшарпанном лифте.
это сильно влияло на стоимость нефти.
вспоминай, вспоминай на том свете, рагацца,
какова была наша с тобой джовинецца.
это были года наркоты и хип-хопа.
стюардессы в обносках стояли у трапа.
самолеты в картинках смотрелись так глупо,
что казались подобьем дешёвого трипа.
вспоминай, вспоминай на том свете, чувиха,
как мычали законники тихо и глухо.
нынче всё, что тогда выпадало в осадок,
что годами гнило в головах у соседок,
поднялось и заполнило жизнь и рассудок,
колыхаясь меж тщательных перегородок.
лишь в долине, в богами оставленной Лифте*,
спит обдолбанный гуру в залатанной кофте.
_______________
* заброшенная деревня под Иерусалимом, бывшая коммуна хиппи и контркультурной богемы
***
яне букчиной
фотография: локоны спутаны,
черты лица чуть размыты,
глаза широко раскрыты.
вправе
ли я сказать почему-то
«предвоенное лето в варшаве»?
ещё ничего нету —
стены́, решёток —
где будет гетто.
ты — слёток.
уже не взлететь обратно,
шарахаться от шумного мира,
шуршать по солнечным пятнам
аккуратно.
вот снятая (ненадолго) квартира,
первая в самостоятельной жизни.
избежим полонизмов
и галлицизмов.
бывшая гимназистка,
камушек в тёмной стене.
почему это близко
мне?
***
мягкие плечи холмов защищают город.
пыль и стекло отличаются гласной буквой
в каждом окне, а также на местном наречье.
юг неспокоен и ссудная касса пуста.
треск в эфире, треск в эфире по мере того как
радиостанции начинают артподготовку
к бодрых словес заградительному огню.
дирижёр потирает ладони, похрустывает суставами.
оркестранты шёпотом обсуждают
цены на воздух и хлеб, для вида дёргая струны.
ма зе, ма зе, гиверет*? — с недоумением вскрикивает
контролёр в автобусе, глядя на наставленный
на него женщиной пистолет.
оперу буффа не помнят те, кто выбрал
оперу сериа. главное, чтобы все партии
были чётко прописаны в либретто.
у тебя своя правда, у меня своя правда,
нет неправды, неправды не существует,
шёпот помощника режиссёра «через пять минут занавес».
_____________
* Что это, что это, мадам? (ивр.)
***
[1. цикада умирающего вентилятора]
задевая лопастью за пустой
воздух клетки грудной
ночи пьяной водки простой
по зазубренной по одной
рассчитайтесь как вас учили на сборах воздушных сил
тех где не было победителей и побеждённых
рассыпа́лся в воздухе мак награждённых
я там был
и потом не любил вспоминать
как шпионов ловил по дыханью за шторой
как любую рану иглою штопал
и под роспись выписывал люминал
ну взлетай уже застоявшийся магазин
нежных звуков навязчивых
мазган* тыловых красоток
на участке пустом ветеранском в двенадцать соток
ты один
левитация львов
гравитация гравия
тр-тр-тр ты скрипишь из подъезда на весь район
пункт один: быть увечным
два: твёрдо выучить правила
три: стоять на своём
[2. вентилятор ожившей цикады]
как назло то песок то глина
и на их ладонях ты нарасхват видна
жизнь джульетта мазина
самосевок розничного магазина
смерть облупленная стена
от неё отделившись и закатав рукава
ты жива
и теперь принимайся за труд подённый
звук измызганный средь мизрахи**-красот
чем не маршал какой не семён будённый
генерал драгунский — он более тут подойдёт
но когда попросишь
смерти отпуска отдыха краткого реприманда
ретирады от двух надоевших фраз
никуда не отпустит тебя наша злая банда
грязи зноя и нежности
ну и медная жакаранда
и латунный баньян
сочинившие мир для нас
_______________
* кондиционер (ивр.)
** восточный (в более узком смысле — о типе популярной музыки) (ивр.)
***
пристань зовётся
«зима в леванте».
выйдем на берег.
возьмём по рыбе.
— мы воевали
в одной бригаде.
— нас постирали
в одном корыте.
— завтра приедут
к нам парижане,
сядут погреться
возле камина.
— где тебя носит?
— я проезжаю
первую улицу
третьего мира.
— зря ты доверил
этим барбосам
охрану дома,
охрану сада.
— то, что зовётся
первым форпостом,
гостям парижским
видеть не надо.
— вылечат, если
вышел из дома
и прямо сразу
упал навзничь.
— а этот вечный
гемор содома
иль сон гоморры
пройдёт сам уж.
— всё расцветает
дождём редким.
— всё отцветает
пыльной бурей.
и возле входа
в одну жизнь-клетку
прежде рожденья
стоим, курим.
***
в дурацком джемперке, с унынием на роже,
без тяги к куражу —
на самого себя на тридцать лет моложе
я в зеркало гляжу.
ну что ты всё жужжишь, всё задаёшь вопросы?
люби её, люби,
как будто ты и впрямь летун желтополосый,
не bee, а bumblebee.
слипаются глаза от солнечного клея,
где летом до сих пор
бескрылая душа ведёт, не разумея,
с самой собою спор,
трюхтит вдоль пыльных вилл, обтёрханных обочин,
моргает на иврит.
и обездвижен мир, и город обесточен,
и память говорит.