Остров Залит
Мне 9 лет. Грунтовая дорога.
Четверодневный запах судака.
Какое одиночество у Бога,
Когда к нему идут издалека!
Зачем я здесь? Мне хочется заплакать
Или отрыть пиратский черный клад.
На отмели отлив разводит слякоть
И не пускает в персональный ад.
Осталась мать в холодном мрачном храме,
Там очередь свернулась и бубнит.
А я, скользнув открытыми дверями,
Иду рассматривать загоризонтный вид.
С наветренной — остервенело бьются
В обрыв песчаный пенные войска.
Гудит в ушах. Три года до поллюций.
И вечность до забвенья судака.
Теле-махия
От гарпий оптоволоконных
Сбегает из Итаки Телемах,
За горизонт пуская впопыхах
Из лука отчего ростральные колонны.
Утрачено гражданство, ВНЖ
Теперь не светит и у Менелая.
Акрополис, что Эос догорая,
Ему не освещает путь уже.
Отец, уехавший на заработки хлеба,
Удачно сбыв коня с полуприцепом,
На пляже в Каннах распустил ремень.
У матери деменция сквозная:
Живёт уже мужей не узнавая.
У Телемаха наступает новый день.
Одиссей весной
Одиссей по весне распускает почки,
Расцветает лотосом и гиацинтом.
Ни с командой вернуться, ни в одиночку —
Свет не обгонишь ни кролем, ни спринтом.
Одиссей ветвится кустом рябины,
Загорается алой зарёй в июле.
Говорит из самой его сердцевины,
Что огонь этот вынес с троянских улиц.
Одиссея в рассеянии путают с Моисеем:
Столько странствовать, мол, — судите сами.
Не взирая на эллина, римлянина, иудея,
Он возносит в пустыне жезл с парусами.
Восхождение
о.
Сергию Круглову
Широко расставив руки,
вывернув шею,
в подъезд заходит,
неся огромное зеркало,
грузчик.
Из-за амальгамы на него в упор
смотрит распятый Христос.
Воздушный змей
Дочери
Говорят сирияне: «Бог гор, а не Бог долин».
Мы выходим на луг, мы ныряем в воздушную массу.
Что большое, твердят, лучше видно вдали.
Только ветер вверху хоть велик, но не виден ни разу,
Как не виден корабль погруженным на самое дно,
Только леер даёт эту тонкую связь с кислородом.
И неравенство света и тени как будто равно
Междухолмиям туч травенеющим мимоходом.
Ещё будучи деревом, змей тянулся к рукам.
Эта связь очевидна и тянется как пуповина,
Как привязанность отпрысков к старящимся отцам,
Не сумевшим свою сохранить чистоту и невинность.
Змей прыжками взлетает, пытаясь нащупать поток,
Но безве(т)рие не отпускает и тянет обратно.
Даже если взлетит, то не выше, чем потолок,
Обозначенный общей длинною тугого шпагата.
Змей упавший лежит среди трав африканским платком.
Его тень не видна — схоронилась в уютном подбрюшье.
Но когда, взяв разгон, он на солнце заскачет верхом,
Тьма покроет огромный кусок эбонитовой суши.
Это парус лугов для не видевших моря детей,
Вызывающий счастье, срывающий радостный возглас...
Змей — идея возвысившихся вещей.
Тень от змея — проекция Бога на плоскость.